Серое - это красиво

распечатать

 Мы публикуем фрагмент из книги известного польского общественного деятеля, интеллектуала, главного редактора Gazeta Wyborcza Адама Михника "Антисоветский русофил", что вышла в московском издательстве "Летний сад" при поддержке Коллегиума Восточной Европы им. Яна Новака Езеранского. Публикуется с любезного согласия автора.

См. также:

Кто такой Адам Михник? Предисловие к "Анисоветскому русофилу"

Публичная лекция Адама Михника во Львове

20 лет без СССР. Михник и другие о независимой Восточной Европе

Жители Центральной Европы любят анекдоты. В течение многих лет они находили в них убежище: в мире шутки они были не просто независимы и суверенны в условиях отсутствия свободы и советского господства. Они смеялись.

Как-то два довольно умудренных жизнью человека играли в теннис. Мяч от удара улетел в кусты. Один из игроков в поисках мяча нашел лягушку. Лягушка обратилась к нему человеческим голосом: «Я прекрасная принцесса, но меня превратил в лягушку злой колдун. Если ты меня поцелуешь, я снова стану принцессой. Тогда я выйду за тебя замуж, ты станешь князем, и мы будем жить вмеете в любви и благополучии».

Игрок спрятал лягушку в карман, нашел мяч и продолжил игру. Через несколько минут лягушка снова отозвалась из кармана: Прошу прошения, может быть, вы обо мне забыли? Я прекрасная принцесса, превращенная в лягушку. Если меня поцелуют, я снова стану принцессой, мы поженимся, и будем жить в любви и благополучии».

На это она услышала: «Уважаемая госпожа лягушка! Буду с вами абсолютно искренен. Я уже в том возрасте, когда предпочитают иметь говорящую лягушку, а не новую жену».

Лягушка - это Центральная Европа, стучащаяся в двери Североатлантического блока и Европейского союза. НАТО и Евросоюз еще не решились на поцелуй. Еще не знают, предпочитают ли они иметь говорящую лягушку или новую жену.

II

Обойдем стороной споры об определении границ Центральной Европы. Вместо этого вспомним утверждение венгерского писателя Дьердя Конрада: «Это мы, жители Центральной Европы, начали первые две мировые войны». Иначе говоря, эта территория - многонациональная мозаика, покорявшаяся немецкой и австро-венгерской, российской и оттоманской империям, — была и остается источником конфликтов и дестабилизации. Сегодня, через семь лет после падения берлинской стены, народы Центральной Европы стоят перед лицом новых возможностей и новых вызовов.

Как сложатся их судьбы? Что их ожидает? Принадлежность к содружеству демократических государств и открытых обществ или же провинциальные диктатуры, самоизоляция и оторванность от Европы?

Несколько десятилетий назад писатели, художники и философы придумали Центральную Европу, как царство духа свободы, неоднородности и толерантности. Милан Кундера выстраивал этот миф, выступая против советского господства: вместо гнили саксонского определения «советский блок» появлялся образ Центральной Европы - дома для равноправных народов с богатой и многоцветной культурой, вскормленной разнообразием языком и религий, традиций и индивидуальностей.

Эта идея не была абсурдной, а образ — фальшивым. Кундера, как и Гавел, Конрад и многие другие, имел принципиальное право прочесть заново и представить миру духовное богатство этого региона, находящегося на стыке народов, религий и культур, - как воплощение в жизнь идеала многокультурного общества, как «миниатюрную модель Европы, созданную по принципу: максимум неоднородности на минимуме пространства». Была у них и мудрая идея из области духовно-политической стратегии: народам, слабость и беспомощность которых в сравнении с имперскими аппетитами соседей является шокирующей, превращали слабость в силу. Земля малых народов, которую покоряли и захватывали и течение многих поколений, превратилась в плодородную почву, давшую миру Роберта Музиля и Франца Кафку, Томаша Масарика и Карла Чапека, Адама Мицкевича и Юзефа Конрада, Исаака Зингера и Альберта Эйнштейна, Мирослава Крлежу и Доминика Татарку, Чеслава Милоша и Ярослава Сейферта, Элиаса Канетти и Эммануэля Левинаса, Эжена Ионеско и Дьердя Лукача.

Преимуществом малых народов было отсутствие имперских черт, что превращало их в естественного союзника свободы и терпимости. Этот исторический опыт - десятилетия и столетия существования в условиях угнетения и репрессий - создает специфическую духовность, характеризующуюся достоинством и самоиронией, упорным стремлением сохранить духовные ценности и смелостью веры в романтичные идеалы. Здесь национальное и гражданское сознание складывалось в результате межчеловеческих уз и отношений, а не по приказу государственных институтов. Здесь легче было сформулировать идею гражданского общества, поскольку суверенное национальное государство оставалось обычно в сфере мечтаний. Культурная неоднородность этого региона должна была представлять и часто представляла собой самое лучшее оружие самозащиты против претензий этнических или идеологических держав.

Что осталось от этой концепции спустя семь лет после краха коммунизма?

III

Коммунизм был своего рода морозильной камерой. Многоцветный мир напряженностей и ценностей, эмоций и конфликтов был покрыт толстым слоем льда. Процесс «размораживания» происходил постепенно: сначала мы увидели красивые цветы, а потом — грязь и отвратительную пену. Сначала был пафос мирного падения берлинской стены и «бархатной революции» в Чехословакии. Потом — волна ксенофобной ярости, охватившая Восточную Германию в 1992-1993 годах, распад Чехословакии в 1992 году, внезапный рост антитурецких настроений в Болгарии, антивенгерских в Румынии и в Словакии, антицыганских во многих странах...

«Осень народов» 1989 года. В Центральную Европу возвращается свобода, а Центральная Европа возвращается к Истории. Возвращается не только как территория свободы и терпимости, но и как пространство, охваченное этнической и религиозной ненавистью и нетерпимостью. Оживают конфликты, непонятные для людей, воспринимавших эту территорию просто как «советский блок», но очень даже понятные для жителей этих земель. Ведь опыт и история многих народов и культур показывают, что всегда существовала неоднозначность идеи, определяемой как право народа на суверенное существование: случалось, что право одного и л рода мешало устремлениям другого. А это много раз приводило к этническим чисткам.

Франц Грильпарцер, замечательный австрийский писатель пер- ион половины XIX века, пророчески предостерегал от пути, ведущего «от гуманизма к жестокости через национальную принадлежность».

Жителям других регионов меандры демократического мышления жителей Центральной Европы могут представляться несколько экзотичными. Я думаю, что это мышление было порождено неким общим устремлением — страстной мечтой о свободе и о демократическом порядке. Ко это мышление подверглось двойному испытанию: испытанию отсутствием свободы и испытанию свободой. Демократия не равнозначна свободе; демократия — это сип бода, вписанная в рамки закона. Свобода сама по себе — без ограничений, налагаемых правом и обычаями, — это путь к анархии и хаосу, где царствует право более сильного.

У каждого польского политического поколения был свой путь к свободе. Переломным моментом на пути к свободе моего поколения стал 1968 год. Тогда толпы из десятков тысяч студентов вышли на улицы, чтобы продемонстрировать свой протест по отношению к «истэблишменту». Как к польскому, так и к любому другому.

Был ли какой-то общий знаменатель у протеста студентов Беркли, Парижа и Западного Берлина, и у протеста студентов Варшавы или Праги? На первый взгляд, это были явления, абсолютно раз ные: студенты Беркли и Парижа отвергали образ жизни мещанской демократии, а студенты Праги и Варшавы боролись за свободу, которую как раз эта мещанская демократия гарантировала. Более того, студентов Беркли и Парижа воодушевляли коммунистические идеи и революционная риторика Мао Цзедуна, которыми студенты Варшавы и Праги были уже сыты более, чем достаточно.

Однако, на мой взгляд, были и общие черты: антиавторитарный дух, эмансипированность и убежденность, что «быть реалистом значит требовать невозможного». Ведь нам объясняли, что «реальный социализм» является единственно возможным политическим строем...

И, наконец, потребность в протесте прочно укоренилась к убеждении, что «пока мир такой, какой есть, не стоит умирать и собственной постели». «Такой» — значит несправедливый.

Вот так вот! Причиной протеста 1968 года оказалась потребность в справедливости: в доступе к свободе и к хлебу, к правде и к власти. Было что-то замечательное, патетическое в этом протесте, преобразившем коллективное сознание не только одного этого поколения. Но было и что-то ужасное в протесте наших американских и французских ровесников: разгромленные университеты и уничтоженные библиотеки, варварские лозунги, подменяющие интеллектуальную способность мыслить, в конце концов, наси- ине, терроризм, политические преступления. Это все тоже наследие того мятежа.

Я тогда относил себя к социалистам и считал себя человеком иевой ориентации. Почему сегодня такие определения будят во мне внутреннее сопротивление? Почему деление на «правых» и «левых» кажется мне вводящим в заблуждение? Почему я не хочу относить себя ни к одной идеологии?

Когда-то я поинтересовался у Юргена Хабермаса: «Что осталось сегодня от идеалистической веры в вольнодумный социализм шестидесятых годов?» Его ответ звучал так: радикальная демократия. Это определение мне близко. Я попробую его расшифровать по-своему.

IV

Порядок, диктуемый парламентской демократией и рыночной экономикой, поначалу имел ярых противников. Определим их символическими названиями: консерватор и социалист.

Для консерватора демократический порядок был отрицанием традиции, поражением христианского духа в борьбе с хищным нигилизмом, тотальной победой системы, генерирующей, маскирующей и усиливающей неравенство и несправедливость. Консерватор видел в человеке дикое существо, которое невозможно приручить путем обращения к разуму. Только сильные институты могут осуществить это.

Социалист, в свою очередь, видел в человеке доброе существо, толкаемое на звериные поступки нечеловеческими общественными условиями.

Оба — и консерватор, и социалист — отвергали строй, при котором свобода основана на свободной игре политических и экономических сил, на своеобразном диктате собственности и денег. Консерватор утверждал, что этот строй пробуждает в человеке зверя; социалист считал, что этот строй навязывает человеку звериную хищность. Так возникли две великих утопии: ретроспективная и проспективная. Утопия консервативно-иерархической гармонии и утопия эгалитарно-социалистической гармонии.

Можно дискутировать на тему связи обеих этих утопий с двумя тоталитаризмами XX века. Можно спорить о том, большевизм ли паразитировал на социалистической идее, или же социалистическая мысль снабжала большевизм интеллектуальными и политическими аргументами. Можно размышлять и над тем, фашизм ли использовал консервативный страх перед свободой и мечты о возвращении к миру прединдустриальных ценностей, или же консерваторы увидели в фашизме способ зашиты от демолиберального разрушения. Бесспорно, такие связи существовали, хотя в антифашистской оппозиции мы можем обнаружить консерваторов, а среди наиболее последовательных противников большевизма - социалистов.

Завершающим этапом жизни обеих антилиберальных утопии стали реальные тоталитарные системы. Я жил в одной из них и м чение 40 лет. Но научился не доверять обеим.

V

Молодые люди часто спрашивают меня: почему вы, люди поколения 1968 года, взбунтовались против коммунизма? Почему вы предпочли стать небольшим, преследуемым меньшинством, а не пойти вслед за большинством, которое жило и строило карьеру мире тоталитарной диктатуры?

Так вот, мы отвергали коммунизм по нескольким различным причинам. Поскольку он был ложью, а мы искали правды. Поскольку он был конформизмом, а мы хотели неподдельности. Поскольку он был принуждением, страхом, цензурой, а мы хотели свободы. Поскольку он был неравенством и общественной несправедливостью, а мы верили в равенство и в справедливость. Поскольку он был абсурдной экономикой дефицита, а мы искали пути к рациональности, эффективности и благосостоянию. Поскольку он был постоянным угнетением национальной традиции и национального самосознания, наследниками которых мы себя чувствовали. Поскольку он был подавлял религию, а мы были убеждены, что право на веру в Бога является одним основных прав человека.

Следовательно, мы отвергали коммунизм, руководствуясь аргументами, одинаково дорогими и для консерватора, и для социалиста, и для либерала. Так возникла особая коалиция, объединившая приверженцев идеи, которую Лешек Колаковский описал в своем известном эссе «Как быть консервативно-либеральным социалистом?»

Эта коалиция распалась вместе с распадом коммунизма. Однако прежде, чем распасться, она придала публичным дискуссиям специфическую черту — черту нравственного абсолютизма. Абсолютизм антикоммунистической оппозиции предписывал безоговорочно верить: коммунизм — это интегральное зло, империя зла, дьявол нашего времени, а вот сопротивление коммунизму и коммунистам является чем-то естественно хорошим, благородным, красивым. Демократическая оппозиция демонизировала коммунистов, а саму себя представляла ангелами.

Я знаю, о чем пишу, потому что этот нравственный абсолютизм был, в некоторой степени, и моим опытом тоже. И я не жалею, что приобрел этот опыт, так же как и не думаю его стесняться. Чтобы выступить против мира тоталитарной диктатуры, рискнуть или же пожертвовать своей собственной безопасностью и безопасностью близких, нужно было верить в то. что «человеческая жизнь является игрой, которая ведется вполне серьезно», — как писал Богдан Цивиньский, историк Церкви эпохи коммунизма. Каждый день нужно было совершать выбор, цена которого могла оказаться очень высокой. Тогдашние решения были не результатом академических дискуссий, а нравственными поступками, «оплачиваемыми» порой годами тюрьмы или пусть даже просто разрушенной служебной карьерой. Ситуация, когда ты являешься активным диссидентом, придавала остроты и строгости оценкам. Провозглашались гуманистические ценности, а жить приходилось среди ценностей героических, когда самым главным понятием является верность. Верность собственной идентичности и верность друзьям из оппозиции, верность предаваемым и высмеиваемым ценностям, верность народу, Церкви, традиции.

„Слабой стороной нравственности этого типа, — пишет Цивиньский является, зачастую, отсутствие снисходительности к человеческой слабости. Отступников легко осуждали, а реабилитация проходила с трудом. Терпимость к иному способу мышлении не представляла проблемы, зато терпимость к иным этическим позициям или к иерархии принятых ценностей была здесь и лучшем случае терпимостью «холодной», увязанной с явно выраженным соблюдением дистанции. Понятие «открытой позиции» тогда не использовалось, но его смысл выразительно оспаривался вопросом: а для чего она открыта — для добра или зла? В сумме это был этос защиты оспариваемых ценностей, а не этос безусловного диалога. Однако могло ли быть иначе, если ценности вокруг оспаривались не аргументами, а грубым насилием? Эта крепость действительно находилась в осаде».

Самые выдающиеся участники сопротивления в те годы Александр Солженицын, Вацлав Гавел, Збигнев Герберт — защи шали абсолютные ценности. Поэт писал:

«да не оставит тебя сестра твоя Ненависть к трусам, шпикам, палачам — а выиграют они».

Но выиграли мы. Горе нравственным абсолютистам, побеждающим в политической борьбе. Хотя бы на мгновение.

VI

Нравственный абсолютизм — это великая сила борцов с диктатурой. Но в мире демократических процессов, происходящих на развалинах тоталитарных диктатур, он становится слабостью этих людей. Здесь уже нет места ни для утопий о справедливом и гармоничном мире, ни для этических ограничений, свойственным людям антитоталитарного сопротивления. И одно, и другое является либо анахронизмом, либо лживостью; и то, и другое бьет по демократическому порядку.

Давайте посмотрим: после многих лет страданий, притеснений и героического сопротивления добродетель хочет, чтобы ее вознаградили. В ХХ веке мы не раз наблюдали, как на руинах диктатуры знамена вчерашней оппозиции начинали пестреть требованиями о возмездии и компенсации. Участие в движении Сопротивления должно теперь давать мандат на принадлежность к власти.

Нужно иметь много политической мудрости и гражданской смелости, чтобы сказать то, что в мае 1945 года сказал участникам Французского сопротивления Леон Блюм бывший премьер-министр Франции и последовательный противник маршала Петэна. Он говорил: «Я, со своей стороны, не считаю, что участие в движении Сопротивления должно давать кому бы то ни было право на власть. При демократическом строе никто не имеет права заранее получать право на власть. Суверенный народ имеет право и на неблагодарность. Заметьте: если принять, что какие-либо заслуги или искреннее служение народу дают кому-то право на власть, то именно таким образом могли бы себя оправдывать почти все диктатуры. Не существует диктатур, которые не руководствовались бы вначале реальным или мнимым служением своему народу».

Демократический порядок является миром, хронически несовершенным. Миром свободы — греховной, коррумпированной и хрупкой — пришедшим на смену распавшемуся тоталитарному миру Необходимости. Тоже, к счастью, несовершенной...

Победивший мир свободы привел к распаду коалиции антитоталитарных идей, а также вскрыл их внутреннюю противоречивость. Эгалитаризм оказался в противоречии с либеральной экономикой; консерватизм бросил вызов духу либеральной терпимости. Появились новые дилеммы, которые социалист, консерватор и либерал хотели бы решать каждый по-своему. Вот лишь некоторые из них: способ «сведения счетов» с прошлым, основные принципы годарственного устройства, роль и характер свободного рынка, место Церкви и религиозных ценностей в новой реальности.

Для социалиста главным делом станет придание более человечного облика зачастую хищным законам рыночной экономики и зашита интересов самых бедных людей, а также светский характер государства и терпимость по отношению к другим вероисповеданиям и национальностям. Консерватор будет отстаивать сохранение неприкосновенности национальной символики, бороться за христианский характер конституции и государственных институтов, предостерегать от угроз, исходящих от либерализма и релятивизма, требовать жесткого «сведения счетов» с людьми прежнего режима. А либерал скажет: сначала экономика, рост валового национального продукта, прозрачные законы рынка, стабильная налоговая система, приватизация, конвертируемость валюты. Он будет острожным защитником интересов государства в случае каких-либо притязаний со стороны Церкви, приверженцем терпимости по отношению к национальным меньшинствам и соседям, сторонником спокойного понимания различных сложившихся в обществе стереотипов о прошлом.

Дело в том, что каждый из них будет формулировать свои идеи в новом контексте. И постепенно возникнет новая, популистская идеология, которая все еще не имеет своего названия. В ней будет что-то от фашизма и что-то от коммунизма; немного эгалитаризма и немного клерикализма. Ее лозунги будут сопровождаться радикальной критикой в духе эпохи Просвещения и жестким языком нравственного абсолютизма. Одновременно появится застающая врасплох и социалиста, и либерала, и консерватора ностальгия по «старым добрым временам коммуны», когда не нужно было много работать, а за мизерные деньги человек мог выпить и даже закусить.

Нужно знать этот контекст, чтобы понимать дилеммы, встающие перед молодыми посткоммунистическими демократиями. Спор о «сведении счетов с прошлым» разделил участников дискуссий на сторонников справедливости и поборников национального примирения. Одни добивались обязательного наказания виновных, вторые требовали процесса примирения вчерашних врагов во имя будущего. Обе эти позиции не раз приобретали карикатурные формы: одни доходили до требований дискриминировать членов аппарата коммунистической партии; вторые же словно забывали, что диктатура когда-либо существовала. Формула, сторонником которой был я, — „амнистия — да, амнезия нет!” - оказалась очень тяжелой для представителей демократической оппозиции.

Спор о форме рыночной экономики превратился в общественный конфликт, в котором доводы социалиста и аргумент консерватора объединились в критике политики либеральных преобразований. Безработица, углубление социальных контрастов, фрустрация и состояние разочарованности в рабочей среде - все это приводило к замедлению темпа реформ.

Спор о форме государства (национальное или гражданское) оказался принципиальным в странах, восстановивших свою и зависимость после долгого периода чужого господства. Консервативные сторонники национального принципа делали упор на потребности возрождения этнической идентичности, уничтоженной за годы официальной денационализации. Консерватор никогда не испытывал достаточного доверия к принципам либеральной демократии. Он утверждал, что именно ее основной принцип -  свобода — породил тоталитарные диктатуры. Поэтому он считал, что правопорядок сам по себе, оторванный от религиозной составляющей, не может иметь длительного характера и быть эффективным. Он утверждал также, что народ, подвергшийся «обработке» со стороны тоталитарной диктатуры, теряет политическую ориентацию, становится строптивым, циничным, безразличным и податливым на манипуляции. Отсюда исходил консервативный постулат о необходимости поиска авторитета, «имеющего корни в надприродной сфере», который был бы главным арбитром в государстве. Это мог бы быть монарх, харизматичный руководитель или Магистериум Церкви [1].

Сторонники гражданской формы государства защищали важнейшие принципы демократии от вторжения нетолерантного шовинизма. Они предостерегали от пренебрежения к гражданам, проявляющегося в игнорировании «случайной публики” [2], непринятии результатов демократических выборов, если их результаты множились не в пользу консерваторов, наконец, в тоске по «просвещенному Пиночету». Либералы побаивались лозунгов о необоримости «воспитывать новое общество», зная, что за ними кротки вполне конкретные замыслы: ограничение свободы прессы, превращение общественной школьной системы или телевидения в инструмент индоктринации.

И, наконец, Церковь. После многих лет притеснений о своем месте в публичной жизни решительно заявили и Церкви. В обществе, где национальное самосознание зачастую связано с религиозной идентификацией человека, появляется естественное искушение придать новому государству религиозный характер. Церковь подняла вопрос о такой форме конституции и уголовного кодекса, которые были бы совместимы с нравственными нормами религии. Особенно драматичным был конфликт вокруг проблемы уголовного преследования за аборты. Является ли отсутствие наказания за прерывание беременности одобрением убийства нерожденных детей?Является ли наказуемость нарушением элементарного права женщины самостоятельно принимать решение о собственном материнстве?

Каждый спор о ценностных основах государства сопровождал огромным эмоциональным напряжением. Прибегали к нравственным аргументам, пользовались языком военной пропаганды. Друг против друга встали два различных мира ценностей. С одной стороны, прагматичный, нередко преисполненный презрения и цинизма мир людей прежнего режима. С другой — анахроничный патриотизм людей с консервативными ценностями, которые в прошлом оказывали сопротивление коммунизму. Прежний героизм мира, противостоявшего репрессиям, теперь продемонстрировал свой иной «облик героизма»: нетерпимость, фанатизм, иммунитет к идеям модернизации. Таков естественный порядок вещей в посткоммунистических странах.

VII

Ни один из этих споров не имеет губительного характера для демократии являющейся, по сути дела, перманентной дискуссией. Губительной может стать только такая напряженность в конфликте, при которой стороны, абсолютизируя свои аргументы, окажутся неспособными к компромиссу. Там уже недалеко и до нарушения процедур демократического государства. Ведь радикальные движения — под черными, белыми или красными знаменами — охотно пользуются процедурами и институтами демократии, чтобы ее же, в конечном итоге, и уничтожить. Радикализм вырастает из естественной человеческой тоски по безгрешному, гармоничному и справедливому миру. Те, кто верил, что фашизм устранит коррупцию, грязь и унижение, порожденные демолиберализмом, не были генетически зараженными чудовищами. Те, кто верил, что коммунизм устранит несправедливость, не были скрытыми преступниками. Те, кто сегодня верит — как, например, исламские еврейские, христианские фундаменталисты. — что государство, построенное в соответствии с религиозными нормами, устранит грех, несправедливость и подлость, не являются циничными сторонниками насилия, ненависти и нетерпимости.

Каждый из них мечтает о радикальном очищении мира, о вскрытии настоящей, доброй человеческой природы из-под скорлупы греховной повседневности. Возможно, важнейшее послание ХХ столетия — это понимание того, что очищение мира от грехи является опасной фантазией рассудка, истосковавшегося по добру. Мы обречены на несовершенство.

Поэтому демократия не является ни черной, ни белой, ни красной. Демократия — серая, зарождается с трудом, а ее ценность и вкус познаются лучше всего тогда, когда она уже проигрывает под натиском красных, белых или коричневых радикальных идей.

Демократия не застрахована от ошибок, поскольку в дискуссии все равны. Поэтому она в состоянии поддаться на манипуляции и оказаться беспомощной перед коррупцией. Поэтому же она зачастую выбирает тривиальность вместо незаурядности, ловкость вместо благородства, пустое обещание вместо компетентности. Демократия является непрерывным формулированием партикулярных интересов и поиском нравственных компромиссов между ними, торжищем страстей и эмоций, зависти и надежд; она является вечным несовершенством, смешением греха с добродетелью, святости с подлостью. Поэтому искатели зтического государства и абсолютно справедливого общества не любят демократию.

И все же только демократия, обладая способностью оспаривать саму себя, обладает и способностью исправлять свои ошибки. А диктатуры — красные или коричневые — уничтожают человеческую способность к творчеству, убивают вкус к человеческой жизни, а затем и саму жизнь.

Демократия не является лекарством от человеческих грехов. Она является лекарством только от диктатуры. Только серая демократия, с ее правами человека, с институтами гражданского общества может заменить аргумент силы силой аргумента. Парламентаризм стал альтернативой гражданским войнам, хотя консерватор будет спорить с либералом и социалистом о том, является ли он продуктом человеческого рассудка, или же результатом беспомощности разума, отягощенного опытом и несчастьями диктатур.

Субъектами демократии являются люди, а не идеи. Поэтому в демократическом государстве встречаются и сотрудничают, в первую очередь, граждане, к какому бы вероисповеданию, национальности или идеологии они ни относились. Классические идеологии — либерализм, консерватизм и социализм — не возглавляют сегодня публичных дискуссий о налогах, о реформе здравоохранения или о страховании. Однако каждой из этих дискуссий необходимо наличие социалистической заботы о самых бедных, консервативной зашиты традиций, либеральных размышлений об эффективности и экономическом росте. Каждая из этих ценностей необходима в демократической политике. Это они добавляют краски и разнообразие в нашу жизнь, это они дают нам способность выбирать. Благодаря их взаимной противоречивости, мы можем позволить себе быть непоследовательными, экспериментировать, менять свое мнение и менять правтельство.

Фанатизм идеологических инквизиторов противопоставлял «коррумпированному демолибешизму» очередные проекты «земли обетованной». Мы не хотим пренебрегать этой угрозой, ни приуменьшать ее значение. Этнический и религиозный фундаментализм — это опасная зараза, которую оставил нам в наследство XX век. Однако этот век оставил нам и надежду на то, что фундаментализму можно противостоять. «Потому что, — как писал Голо Манн, — нужно питать какие-то надежды, потому что отчаяние — это позиция столь же непрактичнаая, сколь и безнравственная».

Фундаменталисты всех типов осуждают нравственный релятивизм демократии, как будто бы менно государство должно стоять на страже добродетели. Мы же защитники серой демократии, не признаем за государством такого права. Мы хотим, чтобы человеческие добродетели охранялись человеческой совестью. Поэтому мы говорим: серое — это красиво