Разговоры о стихах

распечатать

"Полiт.ua" публикует расшифровку записи беседы Андрея Пучкова с литературоведом Мироном Петровским.

Запись сделана 25 июня 2006 года.

Андрей Пучков: А с Бродским Вы как познакомились, Мирон Семенович?

Мирон Петровский: Я сбежал из Киева от преследований… В общем-то была такая ситуация, что нужно было публично каяться. И люди, которые шли со мной, так сказать, «по одному делу», они все были или в вузе, или на службе, и было понятно, где они должны покаяться. А я был нигде, сам по себе, и где я должен был каяться, непонятно. Поэтому я догадывался, что будет плохо и что нужно смыться. А к тому времени я уже прочел Честертона и знал, что если нужно спрятать древесный лист, то самое надежное место – это в лесу. Кроме того, я рассчитал, что эти самые гэбисты, которые мной занимались, они областные, даже не республиканские – на диссидента республиканского масштаба я не тянул… Что вы смеетесь? Я дорожу своим маленьким скромным местом…  И я понял, что нужно сбежать и затеряться в московской толпе, потому что там я выхожу из территориальной компетенции, да и,  в общем, найти человека в Москве… А в Москве я попал в трудное положение, потому что работы не дают без прописки...

А.П.:  ...а прописку не дают без работы.

М.П.: Обычная ситуация советского времени. Что-то иногда удавалось в журнальчике или в газетке сделать, но это все уходило на то, чтобы снять какой-то угол – даже не комнату, а угол. И голодал я жестоко. Ну, скажем так, долгое время я жил на один бублик в день.

А.П.: Бублик? Маленький? Или вот такой – пятикопеечный?

М.П.: Ну да, пятикопеечный. На один пятикопеечный бублик в день.

А.П.: И еще на папиросы.

М.П.: Нет, на сигареты, это само собой. Но сигареты были в ту пору очень дешевы, потому что были болгарские, и на гривенник давали пачку «Балкан».  Такие были круглые сигареты. Потом сложилась такая ситуация, что и на жилье у меня не стало денег, и я ночевал на вокзалах.  И я понял, что наиболее комфортабельный в этом смысле – это Киевский вокзал, потому что там уборку делают не ночью, как на других, а в 6 часов утра. Значит до шести можно совершенно спокойно...

А.П.: Там и до сих пор так делают.

М.П.: Да? Но я уже давно там не ночую. И вот как-то на вокзале ко мне подошел – уж не знаю, почему, но, по-видимому, посланный судьбой – молодой человек моего же возраста, очень похожий на Остапа Бендера фигурой, профилем и свободой поведения. Это был Юлий Китаевич. Он устроил мне что-то вроде экзамена или теста. Он читал мне  стихи и спрашивал, что я об этом думаю. Ну, я ему и дал отзыв по разным, так сказать, срезам, и я понял так, что он зачел мне эти ответы. Это был наш шиболет в ту пору, мы так опознавали своих. И он, значит, где-то меня пристроил на ночь, а на другой день повел к Гарику Губерману. А Гарик Губерман жил за гостиницей «Советская». Знаете?.. Это неподалеку от метро «Динамо», там улица Беговая и всякое такое... Так вот, за гостиницей «Советская», которая построена на том месте, где когда-то был знаменитый «Яр», были в ту пору двухэтажные бараки. Через десять лет Москва уже  переменилась, заросла  пяти- и девятиэтажками, и шестнадцатиэтажками – а в ту пору Москва была не так белокаменная, как деревянная. То есть, за исключением старого центра, это все были бараки, двухэтажные, но деревянные и слегка «потынькованные»  -  поштукатуренные слегка. А некоторые даже и неоштукатуренные, так что создавалось даже некоторое разнообразие. И вот в таком двухэтажном бараке, на первом этаже – пол был, я думаю, сантиметров на двадцать выше земли; не больше, чем на двадцать, или может даже меньше – у родителей Гарика была двухкомнатная квартирка, в которой они летом не жили, а жили в Загорянке на даче. И Гарик меня поселил там, тоже, соответственно, выяснив мои взгляды на актуальную поэзию. А актуальная поэзия – это был Слуцкий, Самойлов, Окуджава, Саша Аронов, который тогда был маленький, кудрявый и похожий на Пушкина. Он был такой – в кучеряшках светлых, как Пушкин… Ну, в общем, всякое разное. И я  у него жил, а Гарик ночевал там только тогда, ну, когда опаздывал на «последний троллейбус»  -  в окуджавском смысле. А в остальных случаях он где-то… А я, значит, был один и, во-первых, я съел все зачервивленные крупы из запасов его родителей, во-вторых, я стал выводить насекомых, ну и, в общем, не знал, что делать, потому что страдал от бессонницы, одиночества и безнадежности. В общем, жил как какой-нибудь Шильонский узник.

А потом Гарик привел рыжего румяного парня, похожего на молодого Блока, который удрал из Питера при таких же обстоятельствах, как я из Киева. И мы жили с ним там вдвоем. Но поскольку часть мебели была вывезена в Загорянку, и в доме оставались только две койки, то, когда Гарика не было, мы – каждый – имел по своему спальному месту. А когда был Гарик – приходилось нам… мне с Иосифом нужно было ложиться в одну койку. Что вы смеетесь?.. Вот вы не спали с нобелевским лауреатом… И по этому поводу Гарик сочинил одно из первых своих…

А.П.:  …«гариков».

М.П.: Тогда они назывались еще «дадзыбао» - в традициях китайской культурной революции. «Дадзыбао» было такое:

                 Считая секс пустым предметом,
                Я спал с девицами «валетом».

Это по поводу моих ночлегов с Иосифом. Но дело в том, что стишок этот был несколько излишне богат внутренними эротическими оттенками, поскольку «валет» на блатной «музыке» - это «любовник». Так что здесь возникала  вот такая игра… Оно могло обозначать, что лежат в разные стороны головами, либо, значит, наоборот. Вот это и было как бы историей знакомства с Иосифом.

А.П.: И долго вы так с ним спали «валетом», Мирон Семенович?

М.П.: По-моему, это было лето  года – то ли 60-го, то ли 61-го. Кажется, 60-го все-таки.

А.П.: А потом Вы у него были в Питере, у Бродского?

М.П.: Да, а потом… Была у нас такая рыжая подруга – пышная красавица – Люся. И я с этой Люсей по его приглашению приехал к нему в Питер, а он повез нас в Петергоф. День мы провели в Петергофе, и у меня перед глазами стоит этот поразительно рыжий день. Весь день был какой-то рыжий, потому что – петергофские позолоты, золотая осень Питера, рыжий Иосиф, рыжая Люся – я даже чувствовал себя немножко… почти брюнетом. Но действительно, все было как-то выдержано тонально. Иосиф щедро дарил нам Петергоф.

Ну, и по Москве таскались, ходили в разные «литературные забегаловки», местные уже. И читали…  Мы все – и сочиняющие, и несочиняющие – просто бредили стихами. В ту пору, на рубеже пятидесятых и шестидесятых, поэзия вдруг раскрылась как область свободы, открытая территория независимого существования и мысли. Тонкости поэтики, изыски стихосложения, поэтический талант,  -  все это, несомненно, ценилось, но главное – чтобы был ясен неофициальный, нет, лучше – контрофициальный дух. Едва ли не основным жанром (во всяком случае – любимейшим у сочинителей стихов и их читателей) стал апокриф – вывернутый наизнанку, радикально переосмысленный официальный миф. Ну, вот, как у Евтушенко: не в том дело, что Галилей знал, а в том, что знали не хуже его и другие, да помалкивали. Таких стихов в (тогда еще устном) самиздате бродило множество, были они и у Иосифа. В квартирке на Кожевниках кроме хозяина, Вити Рашковского, и нескольких его приятелей, был Юлий Китаевич, Люся – там, отказавшись от кресла и дивана (мешают дыханию), Иосиф своей непривычной распевкой с непривычными анжамбеманами, чуть в нос, задыхаясь, читал:   

            Тем лучше, не облысеем
            От женщин, от перепоя,
            А небо над Колизеем
            Такое же голубое,
            Как и над родиной нашей,
            Которую зря покинул
            Ради славы, а также
            Ради богатства римлян…

Не знаю, как моим тогдашним приятелям, а мне была совершенно ясна разница между бытовым уровнем нашего сочинительства – и бытийственным Иосифа. Особенно резко это проявлялось в стихотворных репликах и перепалках. На глухой трагизм стихов Иосифа

            И наши пиджаки темны, как прежде,
            И нас не любят женщины все те же… -

Гарик отвечал очередным шутовским «дадзыбао»:

            Мы были юные повесы,
            Ходили в свитерах заношенных,
            И наилучшие принцессы
            Ложились с нами на горошинах.

Разговоры о стихах у молодых людей – чаще всего… Нет, всегда – попытка навязать собеседнику себя и свое любимое, отсюда и споры. Иосиф наблюдал такие стычки с недоверием, соглашался кивком головы, несогласие выражал уклончивым молчанием. Однажды при нем я с восхищением говорил о балладах из недавно вышедшей книги стихов Павла Антокольского «Мастерская». В ответ на это имя Иосиф только презрительно улыбнулся. Тогда я показал ему… То есть прочел, конечно, стихотворение об Иерониме Босхе, от начала до конца построенное на  тройственных консонансах и полное эсхатологических предчувствий:

        …Художник знал, что Страшный суд напишет,
        Пред общим разрушеньем не опешит,
        Он чувствовал, что время перепашет
        Все кладбища и пепелища все.
        Он вглядывался в шабаш беспримерный
        На черных рынках пошлости всемирной.
        Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
        Он видел смерть во всей ее красе…

Иосифа оно, видно, задело. Не говоря ни слова, он отобрал у меня книгу и долго потом носил ее с собой. Вырвать у него признание, что это хорошо и сильно, мне так и не удалось.   

В 61-ом году мне временно дали работу в «Юности», и я подумал, что надо воспользоваться этой оказией, чтобы напечатать Бродского, у которого не было ни одной напечатанной строчки. То есть какие-то переводы уже появлялись, а оригинальной – ни одной. Я писал большую статью о молодой поэзии для «Юности», построенную на обильном цитировании, на цитатном монтаже, и вставил туда одно неопубликованное стихотворение Бродского. Поскольку ссылок на источники я не давал, то среди прочих оно могло спокойно расположиться и затеряться. Но в это время пришел новый редактор отдела поэзии – и надо отдать должное его поэтическому чутью – он мгновенно понял, что эти строчки (хотя в них внешне, вроде,  не было никакого откровенного  криминала, какой-то вызывающей антисоветчины),  вот эти стихи – неопубликованные и вычеркнул их, снял из готовой верстки. Вот так я не стал первым издателем Бродского. Но меня поразило, как новый редактор, не зная Бродского, не зная его стихов, мгновенно сообразил, что это, в общем, «не то, что нам надо». И без разговоров… У меня какое-то время сохранялась распечатка верстки, где эти стихи еще стояли, но при переездах она у меня потерялась, и я ничем не могу подтвердить, что то, что говорю вам, совершеннейшая правда. Так  что вот, хотите – верьте, хотите – нет.

Когда я жил там, у Гарика с Иосифом, то, помимо прочего, жутко страдал от бессонницы. Одну ночь я выдерживал, вторую я старался продержаться, а на третью я брал какое-нибудь снотворное, «усыпиловку», по словцу Корнея Ивановича. Я старался как можно реже этим пользоваться, чтобы не создать привыкания. Я знал свою способность увлекаться, поэтому всегда старался оградить себя от таких вещей. Ну, после бессонницы я, естественно, был не шибко красивым, а Иосиф с Гарькой где-то таскались. И как-то вечером они исчезли, а я взял снотворное и заснул. Они вернулись вдрабодан пьяные оба и стали звонить. А я сквозь сон слышу, что звонят, но из-за действия этой самой «усыпиловки» не могу расцепиться со сном. Потом они стучали – я слышу, что стучат, а отцепиться от своего сна не могу, потому что эта, в общем-то, посторонняя сила меня держит, не пускает. Тогда, значит, что они сделали. Ключей у них не было, но, благо (я вам говорил), что это первый этаж и пол на десять-пятнадцать сантиметров над уровнем земли. Гарик подсадил Иосифа, Иосиф выдавил форточку, через форточку открыл шпингалет, они влезли через окно, и вот, смотрите, узкая такая комнатка, здесь койка, здесь койка – на этой сплю я, напротив окна, а на койку под окном они уселись и   дурными пьяными голосами стали экспромтировать какие-то похабные песенки против меня. Песенка была такая… Дело в том, что у меня как раз то ли неделю, как вышла, то ли неделя оставалась до выхода зеленой моей первой книжечки о Корнее Чуковском. И они пели:

            Мы Чуковского Корнея
            Неуклонно поимеем,
            А Петровского Мирона
            Поимеем неуклонно.

Это как бы совместный шедевр Игоря и Иосифа.

Да, я вспомнил! Чуть ли не на следующий день появился тираж, и я им обоим подарил по книжке с ответом на эту эскападу. И если поднатужиться, то я даже попробую вспомнить, что я им писал…

            Рыжебородый Бродский
            И безбородый Игорь
            Со мной одну из плоских
            Своих сыграли игр.
            Что шутки этой толще?
            Да и в своем уме ли
            Поющие о том, что
            Мирона поимели?..

И так далее, и так далее… И, наконец:

            Я не стерплю. Из мести
            На рифму строчки нижутся!

            Так поимей же вместо
            Меня вот эту книжицу.

А.П.: И Вы им одинаковые стишки написали и в том, и в другом экземпляре?

М.П.: Да, только вот с разными уточняющими инскриптами.

……………………………………….

Бродский всюду таскался с книжкой, которая меня в ту пору удивила. То есть меня не книжка удивила, а то, что он таскается с этой книжкой. Книжка называлась «Дхаммапада». Индийская религиозно-философская проза и лирика. И я думал, что он таскается с ней просто ради эпатажа или из какого-то снобизма… Я попросил у него эту книжечку – в ней было предисловие Топорова, фамилию которого я тогда встретил впервые. И вдруг я увидел, что его анализ текста «Дхаммапады» необыкновенно приближается к тем методам, которые я «самостийно», в порядке самодеятельности разрабатывал для себя. Ну, если совсем упростить – повтор как основание для типологизации. Я очень хотел, но не знал, к кому обратиться, чтобы мне объяснили метод, считал это где-то кем-то уже сделанным и все прочее… Короче говоря, я, как тот бердичевский гений, изобретавший дифференциальное исчисление, изобретал типологический метод… Нет, это серьезно, это правда. И я тогда сделал несколько выписок из этого предисловия – для меня это было прямо как подарок. Топоров там говорит, что для того, чтобы понять смысл «Дхамапады», нужно сначала прочесть все места, относящиеся к одной теме, потом – все места, относящиеся к другой теме, потому что там все перемешано – и тем самым выявить структурность. И в этом смысле для меня это предисловие было как бы откровением, что ли. Оказывается, еще кто-то   задумывается над такими вещами! – не без ревности подумал я.

А.П.: То есть Вас интересовал скорей не сам текст этот индийский, сколько предисловие?

М.П.: Да, и с точки зрения литературоведческого метода прежде всего. А Иосифа, по-видимому, наоборот. А потом я ему читал какие-то свои тогдашние стихи… про рыбную лавку. Сейчас я попытаюсь вспомнить…

            Порой, когда, жарой разморен,
            Асфальт дымится легкоплавкий,
            Вдруг запах моря, запах моря
            Из рыбной донесется лавки.
            И ты идешь на этот запах,
            И в простоте своей уверен,
            Что море бурно и внезапно
            Откроешь за стеклянной дверью.
            Но там, своей доволен ролью,
            В халате некто крутит пачки,
            Холодной кровью, рыбьей кровью
            По локоть руки перепачкав.
            А рыбы мечутся в бассейне,
            Глазами тычутся в стекло,
            Им верить хочется в спасенье,
            Любое, только бы спасло…

Иосиф сказал:  -  Любое спасенье, только спасло бы – это выдает хорошее чувство слова.

А мне нравились совсем другие места, я внутренне перед собой кокетничал совсем другими строчками. И меня так удивило, что он выделил именно это. А с другой стороны подумал: «Ну, видишь ли, мальчишка! Он мне говорит о хорошем чувстве слова! Понимаешь, без году неделя, и говорит мне о хорошем чувстве слова». И меня удивил выбор этой строчки, которая мне казалась совершенно проходной.

А дальше неинтересно. Только вот последнее четверостишие: герой покидает рыбную лавку –
   
            Я стены задевал боками
            И плыл среди густой воды,
            И покупателей руками,
            Как водоросли, разводил.

Мне казалось, что это гораздо интереснее. Мы не были с ним как-то особенно близки: мои скромные способности к общению встречались с его отстраняющей сдержанностью. Так что не думаю, что у нас были какие-то особенно задушевные разговоры. Нас объединяло сходство наших ситуаций – и Гарик.

Я помню еще один эпизод, связанный с Бродским. Гарик очень помогал ему устроиться, каким-то образом что-то заработать себе на жизнь. Он его водил на киностудию, по-моему, это была киностудия Горького, не Мосфильм, а студия имени Горького. И Иосиф там подрабатывал, снимаясь сначала в массовке… Если взять фильмографию и просмотреть фильмы этого года (это 61-й, по-видимому), то там в массовках можно будет, очевидно, найти и рыжего Иосифа. А потом ему предложили эпизодическую роль – вы будете смеяться – роль эсэсовца. И совершенно точно вот в таком мундире, как играет Штирлиц, приносили они фотопробы – я отлично помню – большие снимки, я еще поразился качеству. На этих снимках серо-зеленые прозрачные глаза Иосифа вдруг заиграли совершенно как арийские. У него был красивый овал лица, нежно-розовый цвет кожи и такие серо-зеленоватые глаза, как бывает у рыжих.  Потом он как-то очень быстро постарел, быстро и катастрофически постарел. Он на этой фотографии (я прекрасно ее помню) – как фотопроба Штирлица. Я не знаю, попал ли он в кадр и попали ли эти кадры в фильм – но, согласитесь, что Иосиф в мундире эсэсовца – это пикантная ситуация. На кинопробе он выглядел абсолютно арийцем.

………………………………………

А недавно я виделся с Гариком, он проезжал через Киев, и я спросил у него, почему он не рассказал о своем знакомстве с Бродским в своих воспоминаниях?

Гарик ответил по-еврейски, вопросом:  -  А ты читал воспоминания о нем?

Я говорю:  -  Читал.

 -  И что?

Говорю: вот такое впечатление по этим воспоминаниям, что Бродский не учился, не читал, не писал, не работал, не уединялся, не спал, а непрерывно общался с мемуаристами. Потому что если по мемуарам подсчитать время, которое они общались, то ни на что другое времени не остается, и в общем, даже жизни уже не хватает.

 -  Вот именно поэтому,  -  сказал Гарик. И на этом разговор был исчерпан.

См. также:

Как я не стал писателем. Устный рассказ Мирона Петровского.