Михаэль Мозер: "Носитель суржика против никого не грешит"

распечатать

 Мы публикуем перевод интервью профессора Института славистики Венского университета и Украинского Свободного Университета в Мюнхене, исследователя украинского языка Михаэля Мозера. Впервые данный текст вышел на портале historians.in.ua и публикуется с любезного разрешения редакции.

Оригинал материала.

Чем был обусловлен выбор языкознания в качестве вашей основной специальности? Какие фигуры / книги оказали наибольшее влияние на формирование вас как ученого? Считаете ли вы себя принадлежащим к какой-то научной школе или направлению?

Когда я, будучи восемнадцатилетним, поступил в Венский университет, я начал изучать германистику и сравнительное литературоведение. Атмосфера в Институте сравнительного литературоведения мне лично не нравилась, так что через пару недель я заменил эту вторую специальность скандинавистикой. А спустя еще две недели окончательно заменил скандинавистику славистикой. Языкознание меня тогда, честно говоря, не очень интересовало. Только после двух лет обучения, когда я начал изучать, наряду с русским, (тогдашний сербо-) хорватский, польский и украинский (а впоследствии и чешский и болгарский) языки, и когда языковедческая славистика в лекциях по церковнославянскому языку и по истории русского литературного языка была поставлена на историческую основу, я сделал славистику своей основной специальностью, а после сосредоточился на историческом славянском языкознании. Бесспорно, личности тогдашних венских профессоров Герты Гютль-Фольтер и Франтишека Вацлава Мареша оказали свое влияние на это решение. Оба уже после первых экзаменов у них заговорили со мной о перспективах работы в Институте. "Химия" была замечательная, с самого начала. Я, конечно, очень надеялся, что когда-нибудь буду работать славистом, но не верил что мечта эта стала реальностью. Мне тогда очень повезло. Если бы я не закончил свое образование намного быстрее, чем остальные, по сугубо личным причинам, я не мог бы получить должность ассистента, когда это стало необходимо.

Когда я был молодым ассистентом, я, к счастью, очень мало преподавал, однако мог много читать. Почти все книги были под рукой, в очень хорошей библиотеке кафедры славистики. Больше всего меня поразили тогда "Историческая фонология украинского языка" Юрия Шевелева и его сборник статей "In and around Kiev", а также целый комплект журнала Harvard Ukrainian Studies, что с самого начало обозначило мой более широкий интерес к украиноведению. Но вопреки всему этому, я достаточно долго не подозревал, что в последствии стану прежде всего украинистом.

Я никогда не чувствовал себя принадлежащим к какой-то научной школе или направлению. Даже принципиально отношусь к такой позиции довольно скептически, поскольку она слишком часто приводит к определенному догматизму или же очень ограниченному, суженному подходу к предмету. Конечно, надо знать суть различных школ и направлений в собственной дисциплине (надо их также объяснить студентам), но я лично не стал ни генеративистом, ни структуралистом, ни функционалистом, ни Бог знает кем. Определенно не люблю научных мод, которые слишком громко презентуют себя как нечто сугубо новое. По крайней мере меня это обычно не очень убеждает. Наконец, когда меня слишком уж заставляют самоидентифицироваться с помощью «измов» и «истик», то я могу отвечать, что занимаюсь славянской, в частности исторической социолингвистикой, причем ее исторических измерение - от начал до современности. На самом деле, я филолог и все.

С чего начался Ваш интерес к Украине? Чувствуете ли Вы себя прежде украинистом или славистом или как-то иначе очерчивает круг своих профессиональных интересов?

Вообще, впервые я осознал Украину как отдельное явление еще при Советах, в 1988 году, когда во время путешествия Москва-Ленинград-Киев на киевском аэродроме увидел, что сигареты "Столичные" здесь назывались не только "Столичные", но и "Столичнi" с другой стороны . Мне тогда польский еврей, который в пенсионном возрасте переселился из США в Вену и принял участие в нашем путешествии ("ÖSG-Jugendzug"; "молодежный поезд Австрийско-Советского общества"), любезно пояснил ситуацию. Я всерьез заинтересовался украинским языком сразу после распада Советского Союза. Наша тогдашняя преподавательница русского языка сказала, что она родом из Киева, и предложила нам занятия, на которых можно было знакомиться с основами украинского языка. Впоследствии научное чтение (в частности то, что я уже упоминал) и прежде всего чрезвычайно хорошие личные контакты именно с украинцами и украинками сделали меня украинистом. Со своей женой (австрийкой) я познакомился в 1992 г., когда в Донецке слушал летний курс украинского языка [!] (Не очень успешный, потому лектор-фольклорист рассказывал мне прежде об украинском фольклоре, что меня тогда совсем не интересовало), а моя будущая жена тогда слушала курс русского языка.

Я прежде всего украинист или славист? Я славист потому, что преподаю сравнительную славистику, русистику и полонистику гораздо больше, нежели украинистику, а также потому, что мой подход к украинистичным темам, надеюсь, имеет под собой более широкую основу. Славистическую языковедческую литературу до сих пор читаю внимательно и без привязки к украинистике, и постоянно работаю со славистами-украинистами на международном уровне, например в двух комиссиях Международного комитета славистов. Я украинист потому, что моя научная деятельность последних десяти лет однозначно сосредоточена вокруг украинского языка, а также потому, что у меня много общих тем с украинистами-неязыковедами, и я с восхищением слежу за их работами. Мои неязыковедческие знания находятся на более-менее приличном общем уровне только в украинском контексте.

Как бы Вы оценили современное состояние австрийской украинистики? В частности, по сравнению с русистикой и полонистикой?

Если говорить об исследовательском аспекте, то Вена сейчас, очевидно, принадлежит к ведущим центрам украинистики. Есть несколько человек, которые очень активно занимаются исторической или литературоведческой украинистикой, - это Андреас Каппелер, Алоиз Вольдан, Штефан Симонек (до недавнего времени у нас еще была Юлиана Бестерс-Дильгер, тоже языковед, она теперь работает в немецком Фрайбурге). Что касается преподавания, то у нас на славистике украинистика является полноценным предметом, правда, почти нет студентов, в отличие от русистики (где очень много студентов) и полонистики (где их также достаточно). Наши студенты становятся украинистами только потому, что мы их переманиваем или с русистики или (гораздо реже) с полонистики. Но фактически никто не изучает украинистику изначально, за исключением горстки приезжих украинцев.

Впрочем, это меня не очень удивляет. Так же было и у меня, и у многих других коллег: «в Украину» мы попали или «из России», или «из России» и «из Польши» одновременно. По-моему, языковой фактор играет очень существенную роль в этом вопросе. Пока Украина будет презентовать себя как страна, в которой, собственно, не нужно знать украинский, ее будут считать просто немножко другой Россией, своего рода «Малороссией» или страной второстепенного значения. Сегодня каждый человек, который хочет интенсивно сотрудничать с Россией, должен знать русский язык; кто хочет сотрудничать с Польшей - польский. Что же касается Украины, то знания какого языка требуют от сотрудников представительств иностранных компаний и дипломатических работников? (На всякий случай, добавлю: русского) И можно ли считать это только виной иностранных компаний или дипломатов?

Вы постоянно общаетесь с украинскими, российскими, польскими коллегами, преподаете в Украинском Свободном Университете в Мюнхене, в Венгрии и в Словакии. Значительная часть Ваших трудов переведена на украинский язык. В чем Вы видите главные вызовы перед языкознанием в Украине?

Общение с коллегами из всех упомянутых стран, а также из Канады и Соединенных Штатов, большая радость и наслаждение для меня. Большинство этих коллег не являются языковедами. Что же до языковедов, то именно те, кро среди моих знакомых есть, и будут людьми, наиболее влияющими на языкознание в Украине. 

По моему мнению, языкознание должно предложить людям как можно более убедительные объяснения современной языковой ситуации и современных языковых конфликтов. Оно должно давать убедительные ответы на общечеловеческие вопросы такого рода: Откуда мы и наши предки, в чем заключается наша идентичность? До сих пор предлагаемые ответы на такие вопросы, в их языковедческих аспектах, слишком часто очень схематичны и неубедительны. Достаточно заглянуть в наиболее распространенные учебники по истории украинского литературного языка.

У языкознания есть и другие важные задачи. Оно должно заботиться о развитии и распространении норм украинского стандартного языка и лучше обозначать, где языковедческая нормативистика является полезной и где нет. Скажем, в отличие от бытующего в современном украинском языкознании мнения, я лично убежден, что носитель суржика не грешит против никого и  ничего, потому что это просто его / ее язык, и этот язык никак не может быть плохим. Однако, нормативистика должна помогать носителю суржика постичь украинский стандартний язык на таком уровне, чтобы он / она мог его использовать, когда это необходимо. Коротко говоря, в официальных ситуациях. Здесь речь идет не в последнюю очередь о равных правах и равных шансах для всех граждан Украины.

Кроме того, языкознание должно обращаться к общественности, когда проводится такая языковая политика, с которой многие не соглашаются (по моему мнению, именно так происходит сейчас). Оно должно распространять важнейшие аргументы в поддержку украинского языка без всяких обид для иноязычных людей, включая, также и иноязычных украинцев. Этих последних следует привлекать исключительно демократическими и либеральными ценностями к современной украинской гражданской идентичности, что обязательно включает знание официального (государственного) украинского языка и уважение к нему. Другими словами: украинский язык должен быть составной частью "антисовка". Однако дополнительное знание русского языка не вредит, наоборот! Но это касается и всех других языков.

Чем является для языковеда история? Как бы Вы обозначили роль истории в Ваших научных исследованиях?

Недавно я узнал, что некоторые языковедческие «супертеоретики» (генеративисты и др.) утверждают, что то, чем я занимаюсь, вообще не языкознание. Совершенно верно, это прежде всего не их языкознание. С другой стороны, несколько уважаемых историков, и, наконец, несколько людей и ненаучной сферы, говорят, что я, мол, «делаю языкознание интересным» для них. Если это действительно так, то я очень рад. Несомненно мой труд является таким, каков он есть, благодаря тому, что я постоянно читаю труды коллег и друзей-историков. Без них я бы просто не знал, чем я собственно занимаюсь, не понимал бы тексты, с которыми я работаю, не понимал бы их слова и формы, не понимал бы, почему вообще есть украинская, польская, русская, в конце концов и австрийская идентичности, которые мы изучаем. С историками я общаюсь с удовольствием и потому, что историки постоянно работают «с языком», а я «с историей». Многих историков из Украины я считаю очень важными и интересными интеллектуалами. Они, наконец, обычно также работают без «супертеорий» (и даже сторонятся различных «мод» в области истории).

Какие направления современного гуманитарного знания Вам представляются перспективными и интересными? Что с англо-, франко-или немецкоязычных книг стоит в первую очередь перевести на украинский?

Традиционные направления, по-моему, имеют свой смысл. Внешне новые направления, скажем, «культурологические студии», не всегда являются таковыми. Хорошие перспективы открываются, как мне кажется, повсюду, где люди действительно работают серьезно и где обращают внимание на предмет, а не на себя, на школы или моды. Такая уважаемая и полезная работа может происходить как в более или менее узких рамках одной отрасли, так и в рамках междисциплинарности. Что касается книг, которые стоит перевести: все те, о которых я бы подумал, либо уже были переведены, либо их сейчаспереводят.

Вы недавно издали книгу о языке Тараса Шевченко. Какие основные положения этого труда, которые должны заинтересовать украинских специалистов по Шевченко?

Заранее отмечу, что эту книгу уже переводят на украинский язык. В 2008 году я ее написал очень быстро, за несколько месяцев весьма интенсивной работы. В феврале я еще не подозревал, что именно эта книга будет моей следующей, а в декабре она уже была опубликована, одновременно с „Примечаниями к истории украинского языка” [Причинки до історії української мови. Харків: Харківське історико-філологічне товариство, 2008], моей самой успешной книгой. В книге о языке Тараса Шевченко я просто затрагиваю несколько частично новых вопросов языковой биографии, речевой деятельности и языковой влиятельности Шевченко. Исследуя несколько автографов, подтверждаю, что язык Шевченко, который мы якобы хорошо знаем по различным академическим изданиям и по словарю языка Шевченко, лишь напоминает настоящую его речь, но не совпадает с ней. Подчеркиваю, что Шевченко нельзя понять только на основании украинского и российского контекстов, но надо также обратить внимание и на более широкий контекст "возрождения" славянских наций и языков в Австрийской монархии. Обращаю внимание на отклонения языка Шевченко по отношениям к современным стандартам. Пытаюсь пояснить кажущееся языковой хаос и частичную «суржиковость» эпистолярии Шевченко (кто считает это утверждение провокацией, того приглашаю читать книгу). Одновременно указываю на огромную роль в истории украинского языка, принадлежащую Шевченко потому, что он своей поэзией окончательно ввел украинский язык в почтенный и достойный культурный контекст, убедив в этом своей поэзией украинцев не только в Российской империи, но и за ее пределами. Коротко говоря, без Шевченко ранние галицкие народники вряд ли приняли бы фактически «великоукраинские» языковые нормы (при известных исключениях).

О чем будет Ваша следующая книга?

«Следующая книжка» уже была написана в прошлом году, но, меж тем, я написал уже другую «следующую» (малую: "Украинский Пьемонт? Немного о значении Галичины для формирования, развития и сохранения украинского языка". Львов: Центр гуманитарных исследований - Киев: Смолоскип, 2011, 159 стр.). Вполне возможно, что выйдет еще одна книжечка перед этой следующей, - написанная на украинском языке, в ней говорится о языковой истории межвоенной «Подкарпатской Руси» (Закарпатье). Не меньшего внимания требуют несколько статей, и также другие книги, которые я должен издать или отредактировать. К большому счастью, я очень люблю свою работу.

С украинского перевела Вера Холмогорова.